Секс в литературе: как писатели разных эпох делали «это»

Скорее всего, вы читали подобную сцену много раз: она смотрит на него затуманенным взглядом, он диким рывком срывает с неё платье, подхватывает на руки и… новая глава! Всё самое интересное произошло между строк, а читателя вежливо, но настойчиво попросили подождать в коридоре.

В английском языке есть устоявшиеся выражения «on-page sex» (секс на странице) и «off-page sex» (секс вне страницы) – ими обозначается, даёт ли автор в тексте непосредственное описание полового акта или пропускает этот эпизод. И если мы не берём в расчёт жанр эротики, суть которого как раз в смаковании постельных сцен, то большинство писателей выбирают вариант «off-page».

Серьёзный роман охотно расскажет, что герой ел на завтрак, о чём думал в трамвае и какого цвета были обои в гостиной его тётушки. Убийство он опишет с анатомической точностью. Войне отдаст четыре тома. Но стоит двум героям оказаться в спальне, как автор вдруг вспоминает о хороших манерах. Если подумать, то это кажется странным: литература ведь исследует человека, его мысли, чувства и мотивы, и вот она, одна из главных вещей в жизни, – а на её месте многоточие.

Океан страсти в гинекологическом кресле

Почему же так происходит? Может быть, авторы стесняются детализировать секс? Отнюдь. Люди, которые спокойно бьют старушек по голове топором и топят собачек, не падают в обморок при виде голых ягодиц. Дело в другом: хорошо написать постельную сцену чудовищно трудно. Американский профессор литературы Томас Фостер сказал об этом так: «Описывать близость двух людей – едва ли не самое неблагодарное занятие, за которое может взяться писатель». Какие же трудности поджидают автора в спальне его героев?

Трудность первая – клиническая. Помните учебник по анатомии? Вряд ли такое можно назвать увлекательным чтивом. Описывая постельную сцену, автор может рассказать всё прямо, честно и по порядку, как в руководстве по сборке шкафа: деталь А вставляется в паз Б… Беда в том, замечает Фостер, что деталей и пазов у человека не так уж много. Через полстраницы вариации исчерпываются, а читатель чувствует себя не свидетелем страсти, а студентом на лекции.

Трудность вторая – пафосная. Чтобы уйти от «клиники», можно использовать метафоры: «Его пылающий взор скользнул по её упругим холмам, и корабль его страсти, гордо расправив паруса, вошёл в её гавань, где уже вовсю бушевал девятый вал». К концу абзаца воображение читателя оказывается то ли в кровати героев, то ли посреди морского сражения. Эффект это производит обычно комический.

Трудность третья – порнографическая. Можно, наконец, назвать всё своими именами, да погромче. Но тогда выходит порнография, а у неё другая задача – исключительно утилитарная. Роман на этой странице останавливается и ждёт, пока все закончат.

Но, допустим, автор оказался ловким и преодолел все трудности: нашёл уместные слова, правильный тон, чувство меры… И тут его встречает главный вопрос: а зачем эта сцена вообще нужна? В серьёзной литературе ничего не пишут просто так. В средневековом фэнтези бой на мечах – обязательная программа, читатель за ним и пришёл. Роману же приходится «отвечать» за каждую страницу. Если за ночь между героями не изменилось ничего, кроме положения подушек, то хватит и одной фразы. Подробности нужны тогда, когда в них спрятано что-то ещё, когда это как-то работает на главную тему.

Ну и стоит ли так напрягаться ради какого-то полового акта? А ведь если не справишься, ещё и премию дадут не самую почётную. Британский журнал Literary Review с 1993 года вручал «Bad Sex in Fiction Award» – за худшую постельную сцену в романе, хорошем во всём остальном. Эротику и порнографию жюри принципиально не рассматривало: било только по своим, по серьёзным писателям. И хоть сейчас премию отменили с формулировкой «публика и так натерпелась в последнее время, незачем добавлять ей ещё и плохой секс» – всё равно быть посмешищем в глазах критиков не хочется.

Не удивительно, что большинство авторов выбирает самый надёжный приём – монтажную склейку. Показать начало, показать финал, а середину доверить воображению читателя. Приём честный и часто лучший из возможных.

Но во все времена находились те, кто не закрывал дверь в спальню. Кто садился напротив кровати и ставил рядом стул для читателя. Одной смелости для этого мало: смелых как раз хватает, ими заполнен шорт-лист «Bad Sex Award». Нужно мастерство: найти подходящие слова среди банальностей и похабщины, сделать так, чтобы сцена оголяла не только тела героев, но и нерв произведения. Иногда это получалось. Причём каждая эпоха решала задачу по-своему. Давайте посмотрим, как именно.

Раскрепощённая античность

Мы привыкли думать, что древние греки и римляне были людьми без комплексов: фрески в Помпеях, вазы с такими сюжетами, что не показать без таблички «censored». И это правда. Понятия «непристойная книга» в нашем смысле у них не было, как не было и идеи, что тело греховно.

Зато у них было острое чувство жанра. Античная литература устроена как дом с этажами. Наверху живут эпос и трагедия, и там ходят в хитонах. Внизу – комедия, сатира и эпиграмма, и там допустимо всё. Вопрос «можно ли об этом писать?» античного автора не волновал. Его волновал вопрос «на каком этаже я нахожусь?»

Наверху: первая в истории закрытая дверь

Приём «ширинка-склейка-сигарета» придумал не Голливуд. Ему почти три тысячи лет, и первым монтажёром был Гомер. В «Илиаде» Гера соблазняет Зевса на вершине горы Иды, и в самый ответственный момент происходит вот что:

«Страшный Кронион! какие ты речи, могучий, вещаешь? Здесь ты желаешь почить и объятий любви насладиться, Здесь, на Идейской вершине, где всё открывается взорам? Что ж, и случиться то может, если какой из бессмертных Нас почивших увидит и всем населяющим небо Злобный расскажет? Тогда не посмею, восставшая с ложа, Я в олимпийский твой дом возвратиться: позорно мне будет! Если желаешь и если твоей душе то приятно, Есть у тебя почивальня, которую сын твой любезный Создал Гефест, и плотные двери с запором устроил. В оной почить удалимся, когда ты желаешь покоя». Гере быстро ответствовал туч воздыматель Кронион: «Гера супруга, ни бог, на меня положися, ни смертный Нас не увидит: такой над тобою кругом распростру я Облак златой; сквозь него не проглянет ни самое солнце, Коего острое око всё проницает и видит». Рек — и в объятия сильные Зевс заключает супругу. Быстро под ними земля возрастила цветущие травы, Лотос росистый, шафран и цветы гиацинты густые, Гибкие, кои богов от земли высоко подымали. Там опочили они, и одел почивающих облак Пышный, златой, из которого капала светлая влага. Так беззаботно, любовью и сном побеждённый, Кронион Спал на вершине Идейской, в объятиях Геры супруги. «Илиада», песнь XIV, перевод Н. Гнедича

Золотое облако. Зевс обещает Гере, что сквозь него ничего не увидит даже Солнце. По сути, верховный бог лично задёргивает шторку перед читателем. Эпос – верхний этаж, тут не подглядывают.

Внизу: серьёзный несерьёзный роман

«Серьёзного романа» в античности не было, потому что сам роман считался чтивом несерьёзным. У жанра даже названия не было. Это был первый этаж, ближе к подвалу.

Именно к этой традиции относится Апулей. Его «Метаморфозы, или Золотой осёл» (II век нашей эры) – единственный латинский роман, дошедший до нас целиком. Сегодня это безусловная классика: философская книга о любопытстве и расплате за него с религиозным финалом. И дверь в спальню там не закрывается.

Герой, юноша Луций, положил глаз на служанку Фотиду. Встреча происходит на кухне, где она помешивает что-то в горшке, и Луций сразу решает взять быка за рога:

Сама она, опрятно одетая в полотняную тунику, высоко, под самые груди ярким красным поясом опоясанная, цветущими ручками размешивала стряпню в горшке, круговое движение это частыми вздрагиваниями сопровождая; всем членам передавалось плавное движение — едва заметно бедра трепетали, гибкая спина слегка сотрясалась и волновалась прелестно. Пораженный этим зрелищем, я остолбенел и стою удивляясь; восстали и члены мои, пребывавшие прежде в покое. Наконец обращаюсь к ней: — Как прекрасно, как мило, моя Фотида, трясешь ты этой кастрюлькой и ягодицами! Какой медвяный соус готовишь! Счастлив и трижды блажен, кому ты позволишь хоть пальцем к нему прикоснуться? Тогда девушка, столь же развязная, сколь прекрасная: — Уходи, — отвечает, — уходи, бедняжка, подальше от моего огня! Ведь если малейшая искра моя тебя зажжет, сгоришь дотла. Тогда, кроме меня, никто твоего огня не угасит, я ведь не только кастрюли, но и ложе сладко трясти умею!

Ночью она приходит к нему с розами. Луций объясняет своё состояние с помощью стрелкового дела: он, мол, «сильно натянул свой лук и теперь страшно боится, как бы от чрезмерного напряжения не лопнула тетива». И дальше Апулей не отворачивается:

Без промедления, быстро убрав посуду, сняв с себя все одежды, распустив волосы, преобразилась она прекрасно для радостного наслаждения, наподобие Венеры, входящей в волны морские, и, к гладенько выбритому женскому месту приложив розовую ручку, скорее для того, чтобы искусно оттенить его, чем для того, чтобы прикрыть стыдливо: — На бой, — говорит, — на сильный бой! Я ведь тебе не уступлю и спины не покажу. Если ты — муж, с фронта атакуй и нападай с жаром и, нанося удары, готов будь к смерти. Сегодняшняя битва ведется без пощады! — И с этими словами она поднимается на кровать и медленно опускается надо мною на корточки; часто приседая и волнуя гибкую спину свою сладострастными движениями, она досыта накормила меня плодами Венеры Раскачивающейся; наконец, утомившись телом и обессилевши духом, упали мы в объятия друг другу, запыхавшиеся оба и изнуренные. «Метаморфозы, или Золотой осел», книга вторая, перевод М. Кузмина

Посмотрите, как искусно Апулей обращается со словом. Названы поза и движение, всё предельно наглядно, но при этом никаких «набухших жезлов» и «марианских впадин». Метафоры о военной битве не в описательной части, а в речи персонажей, что превращает диалог в шуточный флирт. И это роман с большой буквы: сцена работает на сюжет. Фотида служит ведьме, и именно через её постель Луций доберётся до колдовской мази, которая превратит его в осла. За удовольствие герою выставят счёт на девять книг вперёд.

Средние века: дьявола – в ад

Средневековье. Церковь учит, что тело греховно, а вожделение – от лукавого, и логично ждать, что дверь в спальню теперь заколочена… Если бы было кому заколачивать. Печатный станок ещё не изобрели, а вместе с ним не придумали и цензора. Проповедник мог грозить адом с кафедры, но проверять, какие рукописи читают флорентийские купцы, не входило ни в чьи обязанности.

В храме о сексе молчали, а на площади и в трактире рассказывали такое, что краснели лошади – и поводы для самых грязных историй нередко давали те самые «благочестивые» церковники. И в середине XIV века нашёлся человек, который перенёс трактир в большую литературу, попутно изобличая лицемерие духовных лиц. Им оказался незаконный сын флорентийского купца Джованни Боккаччо.

Сто новелл во время чумы

Структура «Декамерона» проста и изящна. Флоренция, 1348 год, чума. Семь дам и трое юношей уезжают за город и десять дней рассказывают друг другу истории, чтобы не думать о смерти. Историй сто, и изрядная часть из них – о том самом. Причём героями то и дело оказываются монахи, аббаты и священники.

В одной из новелл рассказывается о юной Алибек, которая уходит в пустыню служить Богу и попадает к молодому отшельнику Рустико. Отшельник пробует проявить стойкость духа, но сдаётся почти сразу. Поразмыслив, он объясняет девушке, что лучшая служба Богу – загонять дьявола обратно в ад. И после такой замечательной проповеди раздевается сам, велит раздеться ей и встать напротив:

…совершилось восстание плоти, увидев которую Алибек, изумленная, сказала: «Рустико, что это за вещь, которую я у тебя вижу, что выдается наружу, а у меня ее нет». – «Дочь моя, – говорит Рустико, – это и есть дьявол, о котором я говорил тебе, видишь ли, теперь именно он причиняет мне такое мучение, что я едва могу вынести». Тогда девушка сказала: «Хвала тебе, ибо я вижу, что мне лучше, чем тебе, потому что этого дьявола у меня нет». Сказал Рустико: «Ты правду говоришь, но у тебя другая вещь, которой у меня нет, в замену этой». – «Что ты это говоришь?» – спросила Алибек. На это Рустико сказал: «У тебя ад; и скажу тебе, я думаю, что ты послана сюда для спасения моей души, ибо, если этот дьявол будет досаждать мне, а ты захочешь настолько сжалиться надо мной, что допустишь, чтобы я снова загнал его в ад, ты доставишь мне величайшее утешение, а небу великое удовольствие и услугу, коли ты пришла в эти области с тою целью, о которой говорила». Девушка простодушно отвечала: «Отец мой, коли ад у меня, то пусть это будет, когда вам угодно». Тогда Рустико сказал: «Дочь моя, да будешь ты благословенна; пойдем же и загоним его туда так, чтобы потом он оставил меня в покое». Так сказав и поведя девушку на одну из их постелей, он показал ей, как ей следует быть, чтобы можно было заточить этого проклятого. Девушка, никогда до того не загонявшая никакого дьявола в ад, в первый раз ощутила некое неудобство, почему и сказала Рустико: «Правда, отец мой, нехорошая вещь, должно быть, этот дьявол – настоящий враг Божий, потому что и аду, не то что другому, больно, когда его туда загоняют». Сказал Рустико: «Дочь моя, так не всегда будет». И дабы этого не случалось, они, прежде чем сойти с постели, загнали его туда раз шесть, так что на этот раз так выбили ему гордыню из головы, что он охотно остался спокойным. Когда же впоследствии она часто возвращалась к нему, – а девушка всегда оказывалась готовой сбить ее, – вышло так, что эта игра стала ей нравиться и она начала говорить Рустико: «Вижу я хорошо, правду сказывали те почтенные люди в Капсе, что подвижничество такая сладостная вещь; и в самом деле, я не помню, чтобы я делала что-либо иное, что было бы мне таким удовольствием и утехой, как загонять дьявола в ад; потому я считаю скотом всякого, кто занимается чем иным». «Декамерон», день третий, новелла X, перевод А. Веселовского

И снова пример хорошего вкуса – метафору «дьявол и ад» вводит не расказчик. Её придумывает Рустико, и не как украшение речи, а как орудие обмана: монах прикрывает похоть благочестивыми словами. А сам автор стоит в стороне с невинным видом.

Подобный фокус Боккаччо проделает ещё не раз – можно сказать, что это его фирменный приём. Когда же описание требуется произнести рассказчику, включается режим безупречной чистоты. В другой новелле, косясь на слушательниц, рассказчик говорит:

Разгорячённые погодой и забавой, они заснули, ничем не прикрытые, причём Катерина правой рукой обвила шею Риччьярдо, а левой схватила его за то, что вы особенно стыдитесь назвать в обществе мужчин. «Декамерон», день пятый, новелла IV, перевод А. Веселовского

Это что же получается: все девушки об этом говорят, и только в присутствии мужчин стесняются и строят из себя недотрог? Ай-ай-ай!

Что сказала церковь

При жизни Боккаччо – почти ничего. Настоящая цензура пришла через двести лет, вместе с печатным станком и Контрреформацией. В 1559 году «Декамерон» попал в папский «Индекс запрещённых книг». Но книга была слишком любима, чтобы исчезнуть – и её разрешили вернуть в исправленном виде.

В 1573 году во Флоренции вышло издание, над которым поработала целая комиссия. Цензоров заботила не столько постель, сколько ряса. Монастырь, где садовник Мазетто трудится на благо монахинь, превратился в пансион для девиц. Монахов меняли на мирян, но сами постельные сцены чаще всего оставляли. Правда, историю Алибек, загонявшей дьявола в ад, спасти не удалось: без отшельника она не работает, и на её месте поставили звёздочки.

XIX век: карета с опущенными шторами

В XIX веке роман становится главным жанром эпохи, его печатают в толстых журналах и читают вслух в гостиной, при детях и тётушках. А при тётушках, как известно, пошлостей не произносят. Государство всерьёз взялось присматривать за нравственностью своих подданных. В 1857 году Англия приняла закон о непристойных изданиях. Во Франции в том же году за оскорбление общественной морали судили сразу двух будущих классиков. Одним из них был Гюстав Флобер. И началось всё, если верить его адвокату, со сцены, в которой вообще ничего не видно.

«Госпожа Бовари», часть третья. Эмма приходит в Руанский собор, чтобы вручить Леону письмо с отказом от свидания и вообще от начала отношений. Леон же убеждает её сесть с ним в карету. Шторы опускаются… и дальше Флобер делает довольно интересный ход. Он не «закрывает дверь» и не меняет главу. Он остаётся снаружи и на две страницы превращается в экскурсовода по Руану. Карета спускается по улице Гран-Пон, пересекает площадь Искусств, Наполеоновскую набережную, Новый мост. Извозчик останавливается – изнутри кричат ехать дальше. Аллея, берег, застава, снова город. Извозчик вытирает лоб и ничего не понимает. А город смотрит:

...обыватели широко раскрывали глаза, дивясь столь невиданному в провинции зрелищу: карета с опущенными шторами всё время появляется то там, то сям...

За всю поездку изнутри показывается одна-единственная деталь. В полдень, посреди поля, из-под занавески высовывается рука:

…из-под желтой полотняной занавески высунулась обнаженная рука и выбросила горсть мелких клочков бумаги; ветер подхватил их, они рассыпались и, словно белые бабочки, опустились на красное поле цветущего клевера. «Госпожа Бовари», часть третья, глава I, перевод А. Ромма

Клочки бумаги – то самое письмо с отказом. Вот и вся постельная сцена.

Суд над каретой

Скромность не помогла. Роман печатался в журнале «Ревю де Пари», и когда дело дошло до сцены в карете, редактор испугался и вырезал её, честно напечатав на пропущенном месте, что редакция была вынуждена убрать неподобающий отрывок. Какой отсюда можно сделать вывод? Публика и власти додумали худшее: раз вырезали, значит, в карете творилось что-то безобразное.

В январе 1857 года Флобер предстал перед судом. Обвинял прокурор Эрнест Пинар. Флобера оправдали, хоть и пожурили. В апреле роман вышел книгой, с каретой на своём месте – и стал бестселлером. Пинару повезло больше в августе: он обвинял Бодлера за «Цветы зла» и процесс выиграл.

В общем-то, XIX век почти не оставил нам откровенных сцен в великих романах, но зато подарил множество оригинальных способов показать «секс вне страницы», а в случае с «Госпожой Бовари» как будто и не совсем «вне».

XX век: дверь выбивают

Новый век начался с доктора Фрейда, который объявил, что сексуальное влечение управляет человеком, а будучи вытесненным, никуда не исчезает и возвращается в виде снов и неврозов. Секс стал предметом исследования – не только врачей, но и писателей.

В 1928 году Дэвид Герберт Лоуренс заканчивает роман «Любовник леди Чаттерли». Это книга о том, что бывает с людьми, когда рассудок берёт верх над телом. Муж Констанции Чаттерли возвращается с войны парализованным ниже пояса. Их брак и до ранения был союзом двух интеллектуалов, которые ставили разговор выше всего остального, а теперь из него уходит последнее тепло, и героиня впадает в апатию. «Лекарством» становится связь с егерем из их поместья:

Он аккуратно расстелил одеяла, одно скатал валиком ей под голову. Потом присел на табурет, привлек Конни к себе, обнял одной рукой, а другой принялся гладить ее тело. Она почувствовала, как у него перехватило дыхание. Под плащом на Конни были лишь нижняя юбка да сорочка. — Да такого тела и коснуться — уже счастье! — прошептал он, нежно оглаживая ее торс — кожа у Конни была шелковистая, теплая, загадочная. Он приник лицом к ее животу, потерся щекой, стал целовать бедра. Она не могла взять в толк, что приводит его в такой восторг, не понимала красы, таившейся в ней, красы живого тела, красы, что сама — восторг! И откликается на нее лишь страсть. А если страсть спит или ее нет вообще, то не понять величия и великолепия тела, оно видится едва ли не чем-то постыдным. Она ощущала, как льнет его щека то к ее бедрам, то к животу, то к ягодицам. Чуть щекотали усы и короткие мягкие волосы. У Конни задрожали колени. Внутри все сжалось — будто с нее сняли последний покров. «Зачем, зачем он так ласкает, — в страхе думала она, — не надо бы». Его ласки заполняли ее, обволакивали со всех сторон. И она напряженно выжидала. Но вот он вторгся в ее плоть, неистово, жадно, словно торопился сбросить тяжкое бремя, и сразу исполнился совершенным покоем, она все выжидала, чувствуя себя обойденной. Отчасти сама виновата: внушила себе эту отстраненность. Теперь, возможно, всю жизнь страдать придется. Она лежала не шевелясь, чувствуя глубоко внутри биение его сильной плоти. Вот его пронзила дрожь, струей ударило семя, и мало-помалу напряжение стало спадать. Как смешно напрягал он ягодицы, стараясь глубже внедриться в ее плоть. Да, для женщины, да еще причастной ко всему этому, сокращение ягодиц, да и все телодвижения мужчины кажутся в высшей степени смешными. Да и сама поза мужчины, и все его действия так смешны! Однако Конни лежала не шевелясь, и душа ее не корчилась от омерзения. И когда он кончил, она даже не попыталась возобладать над ним, чтобы самой достичь удовлетворения (как некогда с Микаэлисом). Она лежала не шевелясь, и по щекам у нее катились слезы. «Любовник леди Чаттерли», глава 10, перевод И. Багрова и М. Литвиновой

Здесь секс становится двигателем сюжета: постельные сцены выступают в роли топлива для изменения героини. Но цензура не оценивает замысел: роман запрещают и в Англии, и в Америке. Лоуренс умер в 1930-м, так и не дождавшись издания на родине.

В 1959 году в Британии обновляют закон о непристойных изданиях. В нём появляется оговорка: книгу нельзя осудить, если её публикация оправдана «интересами науки, литературы, искусства или образования». Впервые у издателя появилось право сказать суду: да, тут есть сцены секса, но это литература.

Издательство Penguin решило проверить, работает ли оговорка, и в августе 1960 года передало на рассмотрение роман Лоуренса без купюр. Осенью начался процесс. Обвинитель Мервин Гриффит-Джонс подошёл к делу как бухгалтер морали. Он сообщил присяжным, что одно только слово на букву «f» встречается в романе не меньше тридцати раз. Сюжет, по его мнению, был лишь прокладкой между постельными сценами. А затем он задал вопрос, который отчасти его и погубил: хотели бы господа присяжные, чтобы такую книгу прочли их жёны и слуги? В зале засмеялись. Присяжные, у большинства которых слуг не было, оправдали издательство 2 ноября 1960 года.

И вот что важно: в суде спорили ровно о том, с чего мы начали статью. Постельные сцены существуют ради самих себя или у них есть художественное оправдание? Защита привела тридцать пять свидетелей: писателей, профессоров, редакторов газет, школьную учительницу. Эдвард Морган Форстер говорил о литературных достоинствах романа. А епископ Вулвичский заявил, что Лоуренс изображает близость как, в некотором смысле, святое причастие. Аргумент сомнительный, но на присяжных, судя по всему, подействовал.

За три месяца «Любовник леди Чаттерли» разошёлся тиражом в три миллиона экземпляров. В США в те же годы суды одну за другой оправдали книги Лоуренса и Генри Миллера, а вышедший к концу десятилетия роман Джона Апдайка «Супружеские пары» вообще не встретил никакого сопротивления со стороны закона, несмотря на крайнюю степень откровенности. Замок с двери сняли, и вопрос «on-page или off-page» снова решают сами писатели.

Поделитесь в комментариях своим мнением о постельных сценах в литературе. Может быть, у вас есть свои примеры удачного или неуместного использования «секса на странице»?